Эудженио Монтале «Избранное»

Книга пятьсот двадцать шестая

Эудженио Монтале «Избранное» (Eugenio Montale «Antologia»)
М: Прогресс, 1979 г., 235 стр.

Книжечка карманного формата, двухцветная печать (черный+коричневый), белая бумага, не пожелтевшая за сорок лет, на странице по одному стихотворению. Стихи и рассказы (более близкие к стихам в прозе) итальянского поэта, лауреата Нобелевской премии по литературе 1975 года. Переводы Евгения Солоновича, для поэзии переводчик важен не менее автора.

Для затравки — пара стихотворений (оливковым цветом я здесь и далее даю переводы Солоновича; будут и другие, уже не из этой книги):

Любе

Котенок в довершенье
теперь, когда сверчок
затих, твоим советчиком становится,
бог очага для родичей твоих.
Ты налегке, ты дом несешь в руке,
укутав, — клетку? шляпную коробку? —
и этот дом плывет сквозь испытанья
ковчегом легким — в нем твое спасенье.

* * *

Скрипит натужным воротом колодец,
вода и свет сливаются в одно.
Колышутся круги воспоминаний,
улыбка смутная едва видна.
К расплывчатым губам лицом склоняюсь,
и прошлое, лишаясь очертаний,
становится далеким-предалеким,
чужим…
        Лебедка не закреплена
и вновь уносит на глухое дно
твой образ. Между нами — глубина.

Вполне понятные стихи, чем-то напоминающие хокку — то же острое переживание именно этого момента, в капле увидеть отражение мира. Тут еще в финале есть некое обобщение, воспарение над моментом (в хокку такого не бывает просто в силу небольшого размера) — впрочем, так совпало, не во всех его стихах так.
Как я уже сказал, стихи вполне понятные — а ведь Монтале принадлежал к герметикам и считается сложным поэтом! Вот как о нем в интервью сказал его переводчик Евгений Солонович:

Самым трудными для перевода были стихи Эудженио Монтале. Это герметичный поэт, у которого много затемненного и нуждающегося в интерпретации. Интерпретация всегда субъективна и потому очень опасна. В одном стихотворении Монтале есть такие строки: «Достигнутое счастье, путь к тебе — по острию ножа». Переводы из Монтале — это путь по острию ножа: ничего не стоит оступиться.

Природу этой затемненности, этой герметичности, сам Монтале раскрывает так:

Принимая во внимание, что в искусстве существует баланс между внешним и внутренним, между обстоятельством, подтолкнувшим к написанию произведения, и самим произведением, ранее считалось необходимым, создав произведение, замалчивать обстоятельство, послужившее толчком. Новый способ, не парнасский, погрузить читателя в существо дела, в полной мере снабдив объективный результат породившими его интенциями.

То есть если в классической поэзии стихотворение должно нести все в себе, не требовать ничего для своего понимания (кроме, разумеется, классического образования — знания знаменитых предшественников), то стихи герметиков непонятны без того сора, из которого они выросли. Поэтому в книге в примечаниях содержатся описания некоторых обстоятельств написания того или иного стихотворения. Я не совсем понял, входили ли эти комментарии в первоначальное издание его сборников, скорее всего нет, это потом надергано из его интервью или статей; впрочем, часто комментарии самого Монтале ничего не добавляют к пониманию его стихов.

Казалось бы, ну темный поэт, писавший на не слишком популярном итальянском языке — какое до него дело? Ан нет, не все так просто. Вот, к примеру, что пишет в своей статье «Дрожь до сердца: поздняя поэзия Монтале» переводчик Григорий Кружков:

Я думаю о некоем Круглом Столе рыцарей поэзии, об интернациональной “капелле” ее трубадуров. В Италии таким рыцарем индивидуализма был прежде всего Монтале — самый одинокий, угрюмый и загадочный поэт в своем поколении. Ради того, чтобы читать Монтале, я и стал, в общем-то, учить итальянский — так же самостоятельно, как он сам учил языки в юности.

Ну ни фига себе! Выучить итальянский, чтобы читать стихи Монтале — так Бахтин выучил датский, чтобы читать Кьеркегора. Наверное, что-то в нем есть, что не передается переводом. Немного о том, что именно сделал Монтале для итальянской поэзии, говорит Иосиф Бродский в своей статье «В тени Данте (поэзия Эудженио Монтале)» от 1977 года. Как я понял, эта статья написана на выход в США английского перевода стихов Монтале:

Если вспомнить непосредственных предшественников Монтале (и самой броской фигурой среди них безусловно является Д’Аннунцио), становится ясно, что стилистически Монтале не обязан никому или всем, от кого он отталкивается в своих стихах, ибо полемика — одна из форм наследования.
Эта преемственность через отход очевидна в монталевском использовании рифмы. Кроме ее функции лингвистического эха, нечто вроде дани языку, рифма сообщает ощущение неизбежности утверждению поэта. Хотя и полезная, повторяющаяся природа схемы рифм (как, впрочем, любой схемы) создает опасность преувеличения, не говоря уже об удалении прошлого от читателя. Чтобы не допустить этого, Монтале часто перемежает рифмованный стих нерифмованным внутри одного стихотворения. Его протест против стилистической избыточности безусловно является как этическим, так и эстетическим, доказывая, что стихотворение есть форма наиболее тесного из возможных взаимодействий между этикой и эстетикой.
Это взаимодействие, к сожалению, как раз то, что имеет тенденцию пропадать при переводе. Однако, несмотря на потерю «вертебральной компактности» (по выражению его наиболее чуткого критика Глауко Кэмбона), Монтале хорошо переносит перевод. Неизбежно впадая в иную тональность, перевод — из-за его растолковывающей природы — как-то подхватывает оригинал, проясняя то, что могло бы рассматриваться автором как самоочевидное и, таким образом, ускользнуть от читающего в подлиннике. Хотя многое из неуловимой, сдержанной музыки теряется, американский читатель выигрывает в понимании смысла и вряд ли повторит по-английски обвинения итальянца в неясности.

Последняя фраза объясняет, почему мне стихи Монтале в русском переводе показались вполне понятными — такова уж работа переводчика. Есть итальянская поговорка «traduttore — traditore», т.е. «переводчик — предатель». Обычно она толкуется так, что переводчик неизбежно искажает смысл исходного стихотворения; в случае же переводов герметических стихов эта поговорка наполняется и вторым смыслом: переводчик слишком многое проясняет читателю, т.е. в буквальном смысле разглашает скрытое, предает.

В той же статье Бродского есть очень неожиданная мысль о том, что любой поэт по своей сути — переводчик:

В конечном счете поэзия сама по себе — перевод; или, говоря иначе, поэзия — одна из сторон души, выраженная языком. Поэзия — не столько форма искусства, сколько искусство — форма, к которой часто прибегает поэзия. В сущности, поэзия — это артикуляционное выражение восприятия, перевод этого восприятия на язык во всей его полноте — язык в конечном счете есть наилучшее из доступных орудий. Но, несмотря на всю ценность этого орудия в расширении и углублении восприятия — обнаруживая порой больше, чем первоначально замышлялось, что в самых счастливых случаях сливается с восприятием, — каждый более или менее опытный поэт знает, как много из-за этого остается невысказанным или искажается.
Это наводит на мысль, что поэзия каким-то образом также чужда или сопротивляется языку, будь это итальянский, английский или суахили, и что человеческая душа вследствие ее синтезирующей природы бесконечно превосходит любой язык, которым нам приходится пользоваться (имея несколько лучшие шансы с флективными языками). По крайней мере, если бы душа имела свой собственный язык, расстояние между ним и языком поэзии было бы приблизительно таким же, как расстояние между языком поэзии и разговорным итальянским. Язык Монтале сокращает оба расстояния.

На этом закончим цитировать тех, кто что-то сказал о поэзии Монтале — попробуем внимательно прочесть его стихи. Я не знаю итальянского (и сомневаюсь, что многие из моих читателей его знают), так что попробуем понять что-то об этой поэзии, читая и сравнивая разные переводы. Я выбрал три стихотворения из цикла «Xenia» — этот цикл из 14+14 стихотворений посвящен умершей жене Эудженио Монтале и представляет собой как бы подарки ее духу. Еще перед началом чтения полезно знать, что у нее было прозвище Мушка, по-итальянски Mosca (забавно, у жены моего друга такое же прозвище; сомневаюсь, что оно как-то связано с Монтале и его женой, но как знать? А вдруг?).
Мы будем читать переводы трех авторов. Во-первых, это переводы Евгения Солоновича из этой самой книги. В ней этот цикл переведен выборочно и я не знаю, перевел ли Солонович ксении целиком. Как я уже говорил, его переводы даны оливковым цветом.
Второй переводчик — Яна Токарева, первый цикл ксений она перевела целиком, он есть здесь вместе с оригиналами на итальянском. Ее переводы даны бирюзовым цветом.
И третий переводчик — Григорий Кружков, он перевел всего полдюжины стихотворений Монтале, в том числе и пару ксений. Его переводы даны лиловым цветом.
Последним дан итальянский оригинал стихотворения, серым цветом.

Xenia 1

Милая маленькая букашка,
которую называли, я знаю,
мухой — неведомо почему,
сегодня вечером, почти что в потемках,
когда я читал пророка Исайю,
ты вновь появилась рядом со мною,
но была без очков
и видеть меня не могла,
и я без блеска стекол не мог
узнать тебя в полумраке

Насекомыш милый, не знаю,
почему тебя мухой называли,
сегодня почти стемнело,
и я читал Второго Исайю,
когда ты снова предстала мне,
только была без очков,
не могла меня видеть,
да и я не мог без сверканья стекол
распознать тебя в дымке.

Милая крохотная хлопотунья,
которая почему-то зовется мухой,
сегодня вечером в полумраке,
когда я читал Второисайю,
ты снова ко мне прилетела в гости,
но без очков меня не признала,
и я без привычного их сверканья
тебя не узнал сквозь сизую дымку.

Caro piccolo insetto
che chiamavano mosca non so perche,
stasera quasi al buio
mentre leggevo il Deuteroisaia
sei ricomparsa accanto a me,
ma non avevi occhiali,
non potevi vedermi
ne potevo io senza quel luccichio
riconoscere te nella foschia.

Перевод Яны Токаревой мягче, чем перевод Солоновича; больше похоже, что автор обращается к любимой жене. Перевод Кружкова дальше от оригинала по размеру — в нем объединены две строки в одну. Но в нем есть нечто интересное: во-первых, если она «муха», то она «прилетела»; это стихотворение можно прочесть (если не знать о жене автора и ее прозвище), как обращение поэта к мухе. И во-вторых — а кто из них в очках? Поэт или муха? — допустимы оба варианта.
Получается, что Кружков, при искажении размера, дал в своем переводе неоднозначность, как-то попытался передать «темноту», герметичность оригинала.

Xenia 4

Мы придумали для потустороннего мира
условный свист, чтоб не разминуться.
Я пробую воспроизвести его в надежде,
что все мы умерли, не подозревая об этом.

Мы выучили мотив, чтобы после смерти
Друг друга по этой примете скорей найти нам.
Его я пытаюсь насвистывать, в надежде,
что все уже, сами не зная того, мертвы мы.

А для загробья мы изобрели
особый свист, чтоб узнавать друг друга.
Попробую-ка свистнуть. Может быть,
уже и сам я незаметно умер.

Аvevamo studiato per l’aldila
un fischio, un segno di riconoscimento.
Mi provo a modularlo nella speranza
che tutti siamo gia morti senza saperlo.

А вот здесь перевод Кружкова более логичен — тут автор говорит о себе, что вдруг он, автор, уже умер и не заметил этого? Оба других перевода говорят о «нас», т.е. об поэте и его жене; но она, как мы знаем, мертва — какая тут может быть неоднозначность? У Солоновича даже «все мы» — неужели и в оригинале так? Кто это «все», кроме поэта и его жены? С кем они условились о свисте?

И еще одна ксения, ее, к сожалению, Кружков не переводил, так что сравним только два перевода. У нее неоднозначный номер — в первоначальном издании она шла под номером 13, позже поэт перед ней вставил еще одно стихотворение и она стала 14-й.

Xenia 13

Твой брат ушел из жизни молодым, —
ты девочкой была, «запечатленной»
в овальной раме. Он оставил ноты
неизданные: эти сочиненья
неслыханные канули в какой-нибудь
сундук или пошли под нож. И кто-то
сегодня сочиняет безотчетно
их заново, быть может. Я любил его,
хоть не был с ним знаком. Когда-то поиски
имели смысл — я ничего не сделал.
Теперь на свете только я и знаю,
что был такой. Но тень любить нетрудно,
тем более когда мы сами тени.

Твой брат умер молодым, ты была
встрепанной девчушкой, что, замерев,
глядит на меня с овального портрета.
Он писал музыку, какой никто не слышал, эти ноты
не изданы, зарыты теперь в каком-нибудь сундуке
или пошли в макулатуру. Может быть, кто-то сочиняет
их заново, не отдавая себе отчета в том, что это уже
написано.
Я любил его, хоть и не был с ним знаком.
Кроме тебя о нем никто не помнил.
Я не предпринял поисков: теперь это бесполезно.
После тебя я остался последним,
для кого он существовал. Но знаешь,
тень же можно любить, мы же сами тени.

Tuo fratello mori giovane, tu eri
La bimba scarrufata che mi guarda
‘in posa’ nell’ovale di un ritratto.
Scrisse musiche inedite, inaudite,
Oggi sepolte in un baule o andate
Al macero. Forse le riinventa
Qualcuno inconsapevole, se cio ch’e scritto e scritto.
L’amavo senza averlo conosciuto.
Fuori di te nessuno lo ricordava.
Non ho fatto ricerche: ora e inutile.
Dopo di te sono rimasto il solo
per cui egli e esistito. Ma e possibile,
lo sai, amare un ombra, ombre noi stessi.


Что меня удивляет в этих переводах, так это диаметрально противоположные по настроению окончания. У Солоновича «тень любить нетрудно» — нетрудно по сравнению с живым человеком, который может тебя раздражать и доставать. Утверждение энергичное и немного ироничное. У Токаревой «тень же можно любить» — это скорее робкая надежда, такое слабое утешение. Вот интересно, что из этого по смыслу ближе к оригиналу? В комменты призывается messala как профессиональный знаток итальянского.

https://timur0.livejournal.com/377118.html

Автор публикации

не в сети 1 год

Тимур Василенко

0
Комментарии: 0Публикации: 32Регистрация: 28-02-2019