Заза Пиралишвили «Эссе о Босхе и Мамардашвили»

Книга пятьсот двадцать пятая

Заза Пиралишвили «Эссе о Босхе и Мамардашвили»
112 стр.
https://www.twirpx.com/file/2826461/

http://www.intelros.ru/subject/figures/11039-provodnik-i-skitalec-yesse-o-merabe-mamardashvili.html
http://www.intelros.ru/subject/ecce_homo/3596-ieronimus-boskh.-jepifanija.html
http://www.intelros.ru/subject/ecce_homo/3677-zaza-piralishvili.-nesenie-kresta.html

…несколько неуклюжее выражение: «философия это наука о том, что такое философия». Неуклюжесть тут в использовании термина «наука» — никакая это не наука, но все же исследование, и исследование именно этого вопроса.
Нечто, состоящее в исследовании того, что оно суть, может оказаться игрой в пустые абстракции, но не обязательно: если же мы имеем резоны полагать, что это нечто имеет корни в реальности, но не прояснено нашему взору — в этом случае такое исследование может открыть действительно глубокие истины. Это как раз случай философии: иногда мы сталкиваемся с таким вопрошанием, за которым проглядывает нечто большее, некий пласт бытия, для описания которого у нас нет слов, для осмысления нет понятий, и даже для вглядывания нет глаз. И все же что-то разглядеть, что-то осмыслить и даже что-то описать мы можем.
Оставим в стороне разглядеть и осмыслить, остановимся на описать. Как можно понять, воспринять описание почти неописуемых вещей? — Не буквально, разумеется. Восприятие по-настоящему философского текста сродни индуцированию — и пишущий и читающий оба люди, живущие в одном мире; так что есть шанс, что философские прозрения одного вызовут в другом какие-то токи, настроят его восприятия так, что он разглядит в реальности если не те же, то сходные черты. Разумеется, нет никакой гарантии, что их внутренние восприятия реальности совпадут хоть в каком-то смысле, да это и не нужно, по большому счету. Если философ смог индуцировать в своем последователе философское видение реальности — это уже много.

На такие вот размышления меня натолкнуло чтение первого эссе этой книги — «Проводник и скиталец». Полагаю, вся современная грузинская философия находится под знаком Мамардашвили — вот и Заза Пиралишвили не скрывает, что его философствования напрямую индуцированы Мамардашвили, его идеями и книгами. Я довольно плохо знаю книги Мамардашвили, так что не могу сказать, насколько идеи Пиралишвили оригинальны. С другой стороны, философствование мамардашвили-style интересно само по себе, и к тому же оно предполагает неплохую литературную форму — вот и перейдем к цитатам.

Но есть одно банальное обстоятельство: когда значение философа перешагивает за определенный критический предел, уже неважно, согласны мы с его мыслями или нет. Мераб Мамардашвили «перешагнул этот предел» и заявлять по отношению к нему о том, согласен с ним или нет, думается, скорее является признанием того, что, подобно музыкальному слуху, мы лишены философского слуха — той таинственной интуиции, которая дает нам понять, что мы имеем дело с философией. А ведь философия подчиняется единственной верификации — верификации нашим философским слухом, благодаря которому, если продукт чьего-то мышления окажется в резонансе с тайными течениями нашей души, если он вызывает позитивную или, хотя бы, негативную тревогу в нашем сознании, мы признаем, что имеем дело с философией, т.е. феноменом, с существованием которого надо считаться и в сопровождении которого отныне придется бытийствовать.

Разумеется, сказанное не означает, что любой конструкт разума можно объявить философией. Есть нечто, что вынуждает нас провести четкую грань между философией и нефилософией, что позволяет категорически заявить, что большая часть издаваемой ежегодно под названием философии литературы является лишь суррогатом философии. В то же время философией совершенно неожиданно может явиться что-то такое, в чем нет даже намека на общеизвестное предметное поле философии: субстанцию, материю, познание, абсолют, дискурс, деконструкцию, цитацию и прочее и прочее; то есть на понятия, жонглированием которыми часто создается то, к чему мы теряем интерес сразу же по прочтению, так как оно не дает нам главного: позитивного опыта нашей души, переживание ее рельефа и динамики; не создает пространства согласия либо (что не менее важно) несогласия с прочитанным, не порождает опыта, без которого для нас стало бы невозможным дальнейшее движение, опыта, в котором место согласия и несогласия вытеснялось бы единственным: новой возможностью производства смысловых форм. Здесь согласие и несогласие только вторичны. Главное –новые измерения моей души.

Ведь мысль крайне музыкальна и самое интересное в ней именно то невербальное звучание, которое предшествует любой концепции. Условно говоря, мысль изначально есть ничто иное как концептуализация подобного невербального звучания, его оформление и попытка переноса его в вербальную коммуникационную систему, а не раз и навсегда установленная доктринальная система представлении. Философия — попытка поиска в человеческих коммуникациях места, которое благодаря его интимности и таинственной лингвистике является достоянием только единичной, говорящей с Богом (часто тайно даже от самого себя) личности, которое, на первый взгляд, невозможно вынести за рамки этого тайного диалога. Мамардашвили часто вспоминал слова Данте: «Мы истину, похожую на ложь, должны хранить сомкнутыми устами». Существует то, что пропадает как сон, едва его вынесешь в коммуникационное пространство. Опыт потерянного сна и вправду очень похож на это. Ведь иногда при пробуждении мы совершенно ясно ощущаем, как растворяются образы сновидения в небытие.

Для выражения одного из психологических темпераментов он [Дюрер] избрал именно алхимика, то есть человека той профессии, которая в эпоху Дюрера более всех имела право заявлять претензию на свободный интеллектуализм. Ведь алхимики легче всех преодолевали границы публичных идеологий и свободно знакомились со знаниями, накопленными в чужих культурах, включали их в свой арсенал и тем самым создавали ту универсальную лингвистику науки, вернее, прообраз той универсальной лингвистики, которая сегодня называется наукой. Для этой лингвистики характерным было преодоление культурно-религиозных границ путем универсализации добытых знаний и семиотического арсенала. Это был как-бы параллельный интеллектуальный мир. Именно эта тенденция породила позже последовательно формализованный, построенный на эгалитарном пространстве и времени интеллектуальный мир Ньютона, этот, если можно так выразиться, величайший образец секулярной теологии.

Подобно ницшеанскому «дитяти» философ играет в святом царстве мысли, придавая всему своему скитающемуся существованию таинственный и высокий смысл, окутывая читателя в странное ощущение иррационального счастья, перемешанного с болью. Ради такого счастья стоит жить и это гораздо больше, чем что-либо другое. Это собственно твое счастье, а не простой перепев какого-то абстрактного и анонимного счастья. Это то состояние, которое человек может найти вместе с каким-нибудь скитальцем лишь в уюте собственной души.
Если философ не приносит мне ощущение такого ноющего или чистого интеллектуального счастья, он либо не философ, либо «не мой» философ. Именно поэтому обязательным условием философского образования является обнаружение такого философа, который сможет приоткрыть для меня дверь в мир, называемый миром чистой мысли.

Если вы заметили, Пиралишвили для иллюстрации своей мысли обратился к гравюре Дюрера. Использование живописи как оселка для мысли, это вообще фишка Пиралишвили. У него даже есть целая книга, где он философствует об картины Босха. Как я понял, на русский переведены только две главы (а жаль, я бы прочел всю книгу).
Это вообще очень интересное философствование об искусство, оно совсем не похоже на привычное искусствоведение. Картины, их персонажи, композиция, сюжеты на заднем плане (а картины Босха, как, к примеру, и картины Брейгеля весьма насыщенны и персонажами, и сюжетами), все это служит иллюстрацией для мысли. Скорее всего, сам художник ничего подобного и не думал, это не выяснение замысла художника, это прояснение мыслей философа через наглядные образы живописи Босха.
Предлагаю перед дальнейшим чтением сходить по этой ссылке и сначала внимательно рассмотреть триптих Босха «Поклонение волхвов». И только после этого читайте дальше.
Большинство цитат взято из главы, посвященной этому триптиху. Я не брал те фрагменты, где он привязывает образы картины к излагаемым мыслям — интересно, сможете ли вы увидеть эту связь? (к сожалению, мне самому это упражнение уже недоступно)

Всякое духовное событие — большого или ма­лого масштаба — в самом себе подразумевает двойника, «своего иного». Духовно событие неиз­бежно раздвоено: существует само явление и су­ществует его своеобразное отражение, его, если можно так сказать, имманентная чужеродность. Отражение гротескным образом повторяет явле­ние, шаржируя то, отражением чего оно яв­ля­ет­ся. Подобно злу неоплатоников ему не при­суще собственное существование, оно лишь уродливое отражение своего прообраза и рожде­но ущерб­ностью первого. Иными словами, это ничто иное, как странная, но неизбежная альтер­нативная линг­вистика духовного первоакта, ро­жденная в нем или вместе с ним, стремящаяся подменить его и стать полноправной. Именно это и придает ее существованию механически неиз­бежный и строго определенный характер. Она есть только то, что есть, и делает только то, что ей пред­оп­ре­де­лено. Она может лишь лицемерно отступить, укрыться от взгляда, но она никогда не исчезнет. Если существует первообраз, суще­ствует и она. Они рождаются вместе. […]
Достаточно осуществиться какой-нибудь духовной активно­сти, как мгновенно появляется ее двойник, некий социокультурный эквивалент, и начинает незави­симо циркулировать в культуре. Мы хотели бы воспротивиться этому, оказать сопротивление, но не можем ничего поделать и бессильно наблюда­ем, как подменяется первичный факт и ему не остается жизненного пространства. […]
Эта безжалостная связь духовного события и его социокультурного двойника составляет, по-видимому, одно из фундаментальных обстоя­тельств человеческого существования. Место ду­ховного усилия замещается включением в систе­му коллективных интеракций его клона, своего рода отражения-маски. Мамардашвили называл это «распятием на собственном образе» и гово­рил о Христе как о распятом на собственном со­циокультурном образе, от которого требовали не того, что он предлагал окружающим, а того, что от него изначально ожидали. […]
Подобного двой­ника Хайдеггер называет публичным толковани­ем. Дистанцированность, усредненность, уравни­вание — стихии, составляющие социокультурную материю двойника, которую Данте описывает как безразличие. […] Миром сокрытия называет Мамардашвили этот реальный мир по­вседневности. Это тот по­кров, в плетении кото­рого участвуем и мы. Он с методической после­довательностью скрывает все великое и значи­мое, безжалостно затягивая нас в свою бездну.

Ницшеанская смерть Бога и ради­кальное отрицание не только цен­ностей, но и самого места, которое они занимали, — симптом приближения той эпохи, когда в го­могенности внутреннего и внешнего про­странств человече­ская душа не в состоянии най­ти при­ста­нище и подобно Вечному Жиду бродит в строю однород­ных точек, для нее не сущест­вует более основно­го закона ее существования: бу­дущего, «чего-то иного», что могло бы ее оправ­дать. Ведь на самом деле именно это «нечто иное» и яв­ля­ет­ся ее пристанищем. […] Бытие, как бу­беровское «ты», дается нам лишь на мгно­венье, когда таинственная метафи­зи­ческая но­сталь­гия убирает завесу публичного толкования, и если дается, наполняет наши души «избытком энер­гии», хотя по закону «несущей бедствия куль­ту­ры» начинают действовать меха­низмы, в каль­ку­ляционной стихии плетущие пуб­личные тол­кова­ния.
Так получается, что жизнь души и смерть ду­ши сосуществуют в нашем сознании. Кресто­вые походы или страсти подобные джихаду, ве­ликие революции и реформы, аскетические ге­ройства, отчаянные стенания у берегов Иордана или по­ход в Иерусалим верхом на осле в этом смысле — не что иное, как порой отчаянные по­пытки оживления окостеневших точек нашей души, по­пытки высвобождения из плена ее жи­вых, при­крытых стараниями, банальных и пото­му более мо­гущественных социально-психологи­ческих ме­ха­низ­мов. И все же, каким бы напрас­ным ни ка­залось такое усилие, сколь неумолимо ни пере­ва­ривал бы его наш повседневный разум, оно по­добно флагу, поднятому капитаном Ака­бом, бу­дет существовать вечно, как напрасное, но непре­ходящее воззвание.

Миры сакрального и профанного с калейдоскопическим динамизмом сменяют друг друга.
Возможно, именно это является самым значи­тельным результатом эпохи. Оно положило ко­нец нашему детству, ввело нас в новую фазу су­ществования и поставило перед необходимостью поиска новых стратегий поисков сакрального. […] Сакральному отводится ме­сто в скрытом и несанкционированном опыте, где гармония и дисгармония, хотя и скрыто от самих себя, и стыдливо, даются своими граничными значениями, всей полнотой экстатического пере­живания, и если произойдет их утечка, безжа­лостно разрушают спокойствие и самодоволь­ство, обретенные в профанном опыте. Сегодня это называется неадекватностью, для излечения которой ежегодно готовят тысячи психоаналити­ков, чтобы заменить сбитых с толку потоком се­кулярной метафизики, потерявших свое место в мире священников. Если священник излечивал человеческую душу тем, что помещал его опыт в пространственно-временной контекст сакрально­го знания, чем совершал и легитимизацию по­следнего, то для психоаналитика этот скрытый опыт — беспредметные останки некогда перене­сенных травм, освобождение от которых необхо­димо для восстановления адекватности и соци­альной операциональности. Сакральные опыты, превратившиеся в атавистические химеры, изго­няются. Более того, должна быть изгнана любая группа идей, которая может стать центром средо­точия подобных химер: традиция, культурная идентичность, религиозная идентичность, беспо­койство по поводу спасения души или память о смерти. Для нашей эпохи все это — беспредмет­ные останки, создающие преграду абстрактному человеку к абстрактному счастью.

В этом мире глупость и зло синонимы. Ведь зло чаще всего надевает маску дурковатости. Именно это является самой искусной и замаскированной формой его притворства, поскольку глупость и создает то пространство, в котором зло распус­кает свои метастазы, обосновывается и порождает хаос тех масок, которые душа сама выделила из себя в поле напряженности, как оставленный на своем пути след.

https://timur0.livejournal.com/376656.html

Автор публикации

не в сети 1 год

Тимур Василенко

0
Комментарии: 0Публикации: 32Регистрация: 28-02-2019